Ферзь пешкой не становится

Ферзь пешкой не становится

Эссе третье
Ферзь пешкой не становится
История Вивьен Ли и Лоуренса Оливье

Самая горькая партия — не та, что проиграна в цейтноте, а та, где один неосторожный ход ферзя губит гармонию, годами выстраиваемую на доске.
— Хосе Рауль Капабланка

Давным-давно, любимая, смирился —
Мне дальше жить придётся без тебя!
Ведь наш этюд любовный завершился
Досадною оплошностью ферзя.

На короля не принимают ставки,
И шансы на успех равны нулю,
Смущенный разум требует отставки,
Не находя антонима к «люблю».

А как дебют прекрасно начинался!
Нашлись два одиночества в толпе.
И кто тогда в другом сильней нуждался,
Не скажет точно ни один эксперт.

Мой взгляд поймал твой взгляд неосторожно,
И лопнула стратегия по швам,
Исчезли страх, сомненья, осторожность,
Лишь губы улыбнулись чуть к губам.

Забылись вмиг и вилки, и гамбиты,
Душа обнажена со всех сторон,
Ни фронт, ни тыл, ни фланги неприкрыты,
Король-изгой от пешек отделён.

Один лишь шаг – и вдребезги надежда!
Сказать осталось только: «Шах и Мат!»
Сказать с иронией, слегка небрежно,
Не в такт с биеньем сердца… Невпопад.

Ещё чуть-чуть – и завершится битва,
Армагеддон, последний ход.
Мне было твоё имя, как молитва,
Как для слепого точек Брайля код.

Давным-давно, любимая, смирился –
Игру викторией не завершить!
Неосторожно я в тебя влюбился,
И, как, «скажи на милость», дальше жить?

ВИВЬЕН ЛИ — ФЕРЗЬ, ПОЖЕРТВОВАННЫЙ ВЕЧНОСТИ

Пролог

Форсированный вариант. В шахматах так называют последовательность ходов, от которой нельзя уклониться.

История Вивьен Ли и Лоуренса Оливье — форсированный вариант. С первой секунды было ясно, чем кончится. Но они сделали каждый ход.

За окном ноябрь. Свет лампы падает на фотографию — она сидит в кресле. В чёрно-белом снимке угадывается зелень глаз.

1937, Павильон «Лондон-фильмс»

Она вошла — в платье цвета слоновой кости. Тёмные волосы убраны назад, открывают лицо с высокими скулами и глазами такого ярко-зелёного цвета, что операторы спорили, какой свет ставить.

Он стоял у софитов с сигаретой, догоревшей до пальцев. Кто-то крикнул: «Ларри!» — он стряхнул пепел, но взгляд не отвёл.

Она почувствовала этот взгляд затылком. Обернулась. На секунду — будто током ударило. Отвела глаза первой. Руки не слушались.

Когда пальцы дрожат — тело знает то, что разум ещё не понял.

В тот вечер он не поехал к жене. Сидел в гримёрке, смотрел на её фото. Бумага пахла её духами — «Blue Grass».

Она стояла перед зеркалом в своей квартире. Сняла туфли. Там, где секунду назад был его взгляд.

Мой взгляд поймал твой взгляд неосторожно,
И лопнула стратегия по швам.

Им было что терять. Оба в браках, которые стали позиционной ничьей — ни выигрыша, ни поражения.

Два года разводов, скандалов. К 1940-му всё было кончено.

В 1940-м они поженились. Мир аплодировал: идеальная пара.

Аплодисменты заканчиваются. Остаются двое и тишина.

1940, Лондон

В начале партии два слона — белопольный и чернопольный. Один привязан к белым диагоналям, другой — к чёрным.

А как дебют прекрасно начинался!
Нашлись два одиночества в толпе.

Вивьен Ли была ферзем. «Унесённые ветром» сделали её Скарлетт навсегда. В платьях с кринолинами она казалась хрупкой, как фарфор. Но когда включалась камера, в ней появлялась сталь.

Она говорила, что ненавидит Скарлетт. Но люди смотрели на неё и видели только ту, другую.

По ночам ей снилось, что она тонет в зелёных глазах Скарлетт. Просыпалась в холодном поту и долго смотрела в зеркало.

Лоуренс Оливье играл королей, героев, титанов. В гримёрке всегда сидел прямо. В детстве он заикался и научился говорить, превозмогая себя.

Она была его фигурой — той, кто могла прикрыть любую слабость, выйти на любую диагональ. Они стояли на одной линии.

На короля не принимают ставки,
И шансы на успех равны нулю.

В детстве она играла в шахматы с отцом. Он говорил: «Береги ферзя». Не научил главному — ферзя не уберечь.

1944, Лондон

Первые годы были безупречным дебютом. Они играли вместе — «Антоний и Клеопатра», «Ромео и Джульетта». В «Ромео» она умирала каждую ночь. А потом вставала и ехала домой.

Он любил смотреть, как она гримируется. Сидел в углу и молча наблюдал.

Забылись вмиг и вилки, и гамбиты,
Душа обнажена со всех сторон.

Она родила мёртвого ребёнка. Лежала в палате, глядя в белый потолок. Он сидел рядом, держал за руку. Молчал.

Потолок был белый. Она считала трещины. Семнадцать. Потом сбилась.

Через месяц вернулась на сцену. Зрители аплодировали.

Потом родила дочь — Сюзанну. Девочку, которую почти не видела из-за съёмок. Она повторяла это имя перед сном.

Война, разлуки. Письма через океан, пахнущие керосином: «Я люблю тебя. Я вернусь».

После войны всё стало иначе.

1953, Стрэтфорд-апон-Эйвон. Ночь

Туберкулёз вернулся. А с ним — то, что врачи называли «нервным истощением».

Она мечется по комнате в ночнушке, босиком. Не узнаёт себя в зеркале — кричит на отражение. Разбивает вазу...
Текст превышает допустимый размер, нажмите сюда, чтобы просмотреть текст целиком