Полужест

эссе о молчании, которое длится дольше жизни

Нам одиночество глаза завяжет —
Холодной станет тёплая постель.
В строку падёт настырное «не важно»,
Погромче двери, сорванной с петель.

Моя рука замрёт на полужесте —
И страх пронзит, от темени до пят…
С тобой всегда, везде — теперь не вместе,
И ось земная завертелась вспять.

Мы в лабиринте — бесконечном, сложном,
В часах без стрелок и застывших дат.
На языке всё чаще односложность,
Всё чаще боль возводится в квадрат.

Ещё чуть-чуть — сознание померкнет,
И, удлиняя тени, ночь войдёт.
Из нежных строк тепло и смех исчезнут —
Потерям прошлым обнулится счёт.

Почувствуем дыхание пробела,
И холод обожжет последний вдох.
Через порог грядущее шагнёт несмело,
Застигнув нас вопросами врасплох.

Есть вещи, о которых молчат. Не лезут ни в какие биографии. Остаются между строк — та самая пауза, когда воздуха уже нет, а ты всё ещё дышишь.

У любого «после» нет точки. Только рука, зависшая над телефоном.

Я написал эти строки 6 января 2012 года. За окном было холодно. Рука зависла над столом — не решаясь ни набрать номер, ни опуститься. Моя рука замрёт на полужесте — и я смотрел, как на стекле, за которым шёл снег, медленно ползла капля конденсата. Она догоняла другую, сливалась и тяжелела, пока не срывалась вниз, оставляя дрожащий след. Так и слова — копятся внутри, сливаются, тяжелеют, а потом срываются в строку, и ты не знаешь, откуда она пришла. Или знаешь, но врёшь себе.

Я ни о каком Генсбуре не думал.

Впервые Je t’aime… moi non plus я услышал случайно — старая, заезженная плёнка. Голос Джейн Биркин: она не пела, она шептала, почти дышала в микрофон. И этот хриплый, прокуренный шёпот Генсбура рядом. Без слов всё было понятно. Да и потом, какие там слова.

Потом я узнал их историю — в общих чертах. Джейн прыгнула в Сену после ссоры. Они прожили вместе двенадцать лет, потом расстались. Он умер в девяносто первом. Как именно — я тогда не знал.

Эти строчки появились за несколько лет до того, как я узнал подробности.

А потом, когда начал собирать материал — листаешь старые интервью, вслушиваешься в паузы, — я наткнулся на деталь, от которой внутри всё оборвалось.

Он упал, пытаясь дотянуться до телефона. Трубка осталась лежать рядом. Гудки уже не шли.

Я тогда подумал: звонил ей. Красиво. Романтично. Почти правда.

На самом деле — не знаю. Может, в скорую. Может, просто хотел услышать гудки. Но какая разница. Важно другое: рука замерла в пятнадцати сантиметрах от трубки. И в этом зависании — всё, что между ними было.

2 марта 1991 года. Спальня. Пальцы замерли в пятнадцати сантиметрах. Паркет в этом месте был исцарапан — видимо, двигали мебель. Одна царапина, глубже остальных, уходила под плинтус, в темноту, куда никогда не попадал свет. На полу валялась спичка — обгоревшая с одного конца, целая с другого. Он, видимо, зажёг её перед тем, как упасть. Она догорела сама, оставив на паркете тонкую чёрную полосу. Трубка — рядом. Щекой он прижался к холодному паркету. Дерево ещё хранило ночную прохладу. Последнее, что ощутило его тело, — не жар сердца, а холод пола.

Рука замерла на полужесте. Навсегда.

Я перечитал свои старые строки. Посмотрел на дату. Двадцать один год между стихами и знанием. Девятнадцать — до того, как я вообще всерьёз задумался об этих двоих.

Мы в лабиринте — бесконечном, сложном,
В часах без стрелок и застывших дат.

Я не знаю, как это работает. Поэзия — плохой проводник для рационального. Иногда образ, найденный вслепую, попадает точнее выстрела. Рука, зависшая над столом в январе 2012-го, оказывается той же рукой, что тянулась к трубке в марте 1991-го. Время — штука более тонкая, чем мы привыкли думать. Оно не всегда течёт в одну сторону. Иногда сворачивается кольцом. Или нет? Может, я просто хочу так думать.

На языке всё чаще односложность,
Всё чаще боль возводится в квадрат.

Я мог бы сделать вид, что всё было задумано заранее. Вру, не было.

Просто есть жесты, которые длятся дольше жизни. И если найти для них слова — слова могут прийти раньше, чем случится сам жест. Короче, вы поняли.

Эти строчки появились за несколько лет до того, как я узнал, как именно он умер.

И за одиннадцать лет до того, как она ушла следом.

1. ОНИ

Осень 1968. Париж.

Театр на левом берегу. Он сидел в полупустом зале, закинув ноги на спинку переднего кресла, и жевал спичку. От рукава пиджака тянуло вчерашним «Житаном» и сладковатым коньячным перегаром — запах, который она потом будет искать в чужих пальто ещё тридцать лет. Когда она вошла, он даже головы не повернул — только скосил глаза.

Спичка перекатывалась с одной стороны рта на другую. Медленно. Лениво.

Она села напротив. Чулки зашуршали — шёлк по шершавой обивке.

Он услышал. Уголки губ дрогнули. Спичка упала на пол.

Сухой щелчок.

Первая ночь после записи — в машине. «Ситроен». Набережная. Фары выключены. Париж плыл мимо: чужие огни, чужая жизнь.

Стекло запотело. Она провела пальцем — осталась полоса, в неё были в...
Текст превышает допустимый размер, нажмите сюда, чтобы просмотреть текст целиком