Между

Два режиссёра. Две остановки.

Феллини — 1967. Инфаркт. Бред, в котором Джульетта приходит проститься. Он вернулся. «Это было так хорошо. Я не хотел возвращаться».

Бергман — 1987. Каролинский институт. Сердце встало. «Невыразимо хороший туман». Вернули дефибриллятором. Ярость.

Что там, за краем? — спрашиваю я. Спрашивают они. Вопрос без ответа.

Свидетели

Как странно порой сходятся пути. Их миры — плёнка, свет, тени — вошли в мою жизнь по разным каналам. Один — по антенному кабелю от «Электроники» к старенькому «Темпу»: в восемьдесят седьмом я смотрел «Молчание» в комнатке с обоями в цветочек — не просмотр, а контрабанда иного воздуха. Другой — с выцветшей афиши «Амаркорда», приклеенной кем-то на трансформаторную будку, мимо которой я ходил на работу, ещё не зная, что этот рыжий туман и павлиньи перья станут моим тайным языком.

Теперь я понимаю: они были здесь с самого начала. Не как режиссёры на экране, а как призраки в самом устройстве комнаты. Видеомагнитофон, купленный за старые «Жигули», оказался не приобретением — условием. Условием для будущего понимания, которое тогда не могло сформулироваться. Бергман дал не ключ к тексту — он дал само ощущение замка. Феллини дал ключ. Но не к замку Бергмана, а к какому-то другому — от которого у меня самого не было двери. Ключ без скважины. Обещание карнавала, который случится потом. Или не случится. Но сам ключ — уже праздник.

Один дал ощущение замка. Другой — ключ, который к этому замку не подходит. И в этом зазоре, в этой невозможности совпадения живёт всё, что я пишу.

Может, они просто снимали кино. А я просто написал стихи. И вся эта конструкция — замки, ключи, скобки, поруки — держится на одном. Иначе — тишина. А с тишиной я, в отличие от Бергмана, так и не научился разговаривать. И, в отличие от Феллини, так и не научился превращать её в цирк.

В этом есть их общая горькая ирония: самый важный разговор начинается тогда, когда собеседник уже ничего не может сказать.

Мы воображаем, что выбираем искусство. Оно выбирает свидетелей. Бергман выбрал тишину. Феллини — шум. Я стою между. Слушаю обоих.

ТРИ ШАГА В БРЕДУ

Первый шаг

Феллини попал в больницу. Инфаркт.

Год спустя вышел фильм «Три шага в бреду» — три новеллы Луи Маля, Феллини и Роже Вадима. Свой эпизод — «Тоби Даммит» — он снимал, ещё не оправившись. Грань между съёмочной площадкой и реанимацией стёрлась.

Второй шаг

Палата номер пять.

Холод. Запах хлорки — ядрёный, вездесущий. Кажется, она даже во рту. Чужой страх. Грудь сжало. Дыши, дурак, дыши.

Феллини, придумывавший цирки, теперь лежал в белой палате с жёлтым линолеумом. В пятнах на полу угадывались лица. Пятна всюду. Даже здесь. Клоуны? Или нет. Плевать.

Где-то за стеной мерно стучал чужой кардиомонитор. Тук. Тук. Тук. Не его. Его собственное сердце билось тихо. Слишком тихо. Заткнись и не слушай. Сердце. Мотор. Тик-так.

Он лежал, прикованный к капельнице, как пассажир к креслу в падающем самолёте. Тень от ветки на потолке извивалась — как вена, которую грубо проткнули при попытке побега. Режиссёр не одобрил бы монтаж. Но режиссёр лежал и не мог пошевелить рукой.

Руки — чужие. Тонкие, как у старика. Две иглы. Одна в локтевом сгибе, другая — в запястье. Он смотрел и не понимал, чьи они. Его? Нет. Не его. Его руки снимали кино. Эти — лежали и ждали.

Не шевелится. Совсем. Рука чужая. Всё чужое.

Блокнот упал. Страницы веером. Одна строка застряла... Чья? Не помню.

Шевелись. Давай. Ну же. Тишина.

Тело не слушалось — обмякшее, как тряпичная кукла Джельсомина. Сознание билось о череп, как муха о стекло. Зачем? Лучше бы улетело.

Дверь скрипнула. Половица под ногой медсестры издала тот самый звук — который он когда-то записывал для фильма про сумасшедший дом. Или нет? Всё смешалось.

Вошла медсестра: халат шелестит, хрустнула ампула. Много звуков. Слишком.
— Ну как вы, маэстро?

Голос ровный, безразличный. Как у диктора, читающего новости про чужую войну. Она не волновалась. Ей платили не за волнение. За руку. Чтобы не дрогнула, чтобы игла вошла ровно.

Но вена ушла.
Спряталась. Как будто устала быть найденной.

Он смотрел на свою руку — чужую, тонкую, в синяках. Медсестра сжала губы. Игла рвала пустоту. Тело не откликалось.
В этом было что-то нелепое — как в сцене, которую сняли не с того дубля. Или нет. Может, мне показалось.

Маэстро. Ага. Скажи ей что-нибудь. Открыл рот — хрип. Язык не слушается. Кусок мяса. Лежи.

Суп холодный, безвкусный. Как в «8;». Бутафория. Там ложь, здесь правда. Дерьмо.

Та самая строка вернулась. «И по ночам, сквозь боль в груди, зову…» Опять.

Он смотрел на медсестру, а видел Джульетту. Её огромные глаза. Почему она всегда плачет? Даже когда смеётся.

Ты ненастоящая. Я знаю. Но ты пришла. Остальные — нет. Боятся.

Она стояла в углу, прислонившись к шкафу с лекарствами. Молчала.

Белая простыня — как экран. Тень от капельницы — как кран, который никогда не закрывается. Он смотрел на неё и не мог понять: она здесь или он там. Границы ...
Текст превышает допустимый размер, нажмите сюда, чтобы просмотреть текст целиком