Страсти по Киплингу...

ДИПТИХ О РАЗБИТОЙ БРОНЕ

Иерусалим, 2011

Мы прилетели из Турции на один день. Чартер. В Турции местные предложили список экскурсий. Однозначно взяли Иерусалим. Даже не обсуждали. Летели минут сорок — даже кофе не успели разлить. В аэропорту Бен-Гурион — досмотр. Снимать обувь не заставляют — здесь важнее лицо, чем подошва. Стоишь босиком на холодном полу — обувь в лотке. Носок ступни касается резинового коврика. Липкого. Чужого. Вопросы сыплются градом: «Где жили? С кем знакомы в Израиле?» Отвечаешь — а на тебя смотрят не как на туриста, а как на улику. Парень в форме листает паспорт, каждую страницу, медленно, будто ищет закладку. Вдруг спрашивает: «А в Азербайджане кем работали?» Я там никогда не был. Он пожимает плечами: «Бывает». Листают дальше. Потом отпускают. И ты уже в другой реальности.

Каменные дороги. Всё из камня — дома, мостовые, стены. Белого, жёлтого, розоватого. От камня отражается солнце — глаза режет. Под подошвой камень сточен до гладкости. Но кое-где — острые края. Наступаешь — и сквозь подошву чувствуешь: здесь резали, здесь били, здесь падали. И запахи — вразнобой: сладкая выпечка, жареное мясо, бензин, старая моча в подворотне. Всё это одновременно. И тишина. Только не тишина это, конечно. Наши уши не привыкли к такому слоёному шуму: муэдзин перекрывает колокол, колокол — автоматную очередь где-то вдалеке, а поверх всего — детский плач и крики торговца фруктами. Но когда умолкают — звенит в ушах. От этого звона кажется, что здесь всё слышно: и прошлое, и то, что ещё не случилось.

В Иерусалиме воды не видно — она в цистернах, в каменных колодцах, в памяти. Наверное, поэтому всё здесь так хочет пить: камни, люди, время. И ты начинаешь пить взглядом — каждую тень, каждый выступ, каждую трещину, куда можно лечь взглядом и не провалиться. Потому что если провалишься — обратно уже не вынырнешь. Воды нет. Только камень и свет.

Я ходил по Иерусалиму в арабской чалме — купил в магазинчике у Яффских ворот, скинулся недорого, хлопок, на солнце не греет. Мимо шли свои: ортодоксы в шляпах, солдаты с автоматами, арабские старухи с авоськами, русские бабушки на скамейке — обсуждают, где подешевле творог. На меня никто не смотрел. Ну, турист и турист. А к Стене Плача надел еврейский берет — он же кипа, там же, в той лавке, взял на память.

Вот тут и вышла неловкость, которую я тогда не сразу осознал. Продавец-араб спокойно протянул мне чалму. Потом я попросил кипу — маленькую, вязаную, почти невесомую. Он даже бровью не повёл. «Бери, русский, всё равно никто не разберёт». Наверное, был прав. В чалме я чувствовал себя Лоуренсом Аравийским, в кипе — персонажем Леона Уриса. Но быстро понял: никто не принимает меня ни за араба, ни за еврея. Лицо русское, походка туристская. Так и ходил — ни рыба ни мясо в двух гримах сразу. Глупо, конечно. Но именно это неудобство и запомнилось — когда ты не свой ни там, ни тут, но идёшь. Идёшь, потому что день короткий.

У Стены Плача я просунул в щель записку. Не помню о чём. Бумага была тонкая, блокнотная. Щель узкая — записка еле пролезла. Наверное, попросил, чтобы день не кончался.

Потом было Мёртвое море — вода как масло, под ногами не дно, а соль, режет кожу. И грязь — чёрная, липкая, пахнет серой. Мажешься — и становишься на десять лет моложе. Или на десять лет грязнее. Потом река Иордань — узкая, мутная. Я ожидал реку шире. Наверное, как все, кто вырос на картинках. А она — ручей. И в ней купаются. Прямо в одежде. И смеются. Не боятся выглядеть дураками.

Пауза. Жена поправила воротник. Я смотрел на реку. Она текла и не знала, что её назвали святой.

Кац

Гид. Кац, Евгений Львович. Держался на расстоянии вытянутой руки — как врач перед кашляющим. Единственный раз за день он споткнулся на ровном месте — у Лифта времени. Зацепился за выступ, взмахнул рукой. Никто не заметил. А я заметил. Не потому что следил. Просто смотрел. Из Одессы. Эмигрировал в середине восьмидесятых — через Австрию, с одним чемоданом и дипломом, который здесь никому не нужен. Учился в мединституте — коллега, можно сказать. А здесь устроился гидом, возит русских туристов. Знает, где приврать, где смолчать.

А в институте у меня был другой Кац.

Лёня. Отличник. Мы соревновались — кто сдаст больше предметов автоматом. Он всегда выигрывал, но я не сдавался. После каждой сессии шли в кинотеатр — отмечали. Смотрели по два, а то и по три фильма подряд. Помню «Клеопатру» — четыре часа, затекли шеи, но вышли счастливые. Помню «Высокого блондина в одном ботинке».

Лёня был невысокий, черненький, в очках, с тонкими пальцами — и упал в обморок на хирургии. Не его это было. Не кровь. Не разрез. Он уехал после распределения во Владимирскую область. Потом пропал. Кто-то говорил — в Батуми, а потом в Израиль. Уехал. Исчез.

Я знаю, что этот гид — не он. Конечно, не он. Лицо другое, возраст не тот. Да и фамилия Кац — не такая уж редкая. Но я всю экскурсию ловил себя на том, что смотрю на него так, будто он может обернуться. Он не обернулся.

Я стоял и ждал. Чего — сам не ...
Текст превышает допустимый размер, нажмите сюда, чтобы просмотреть текст целиком